Из воспоминаний о мой матери

Не могу избавиться от этих воспоминаний. И пишу - не только ради собственной психотерапии. Надеюсь, что это поможет не только мне. И особенно - подросткам... 

Вспомнился ещё один мерзкий эпизод из раннего детства. Мне было лет пять, если не меньше. Сижу в маленькой комнате, грустный и задумчивый. А мать ужасно не любила, когда я «задумывался» (как я уже когда-то писал). Это, я помню, она не раз говорила и родственникам, и подругам: «Я очень не люблю, когда он задумывается!». 

И вот, заходит она в комнату, видит меня в таком задумчивом состоянии, и хочет меня «отвлечь» и «развеселить». Говорит: «Что ты опять всё думаешь, думаешь! Не надо ни о чём думать!». И она хватает меня за обе руки, и под пошленькую «детскую» мелодию, начинает энергично разводить их в стороны и снова сводить, в такт своей дурацкой песенке: «Трататушки-тратата! Трататушки-тратата!». 

Я сопротивляюсь, но она только сильнее двигает моими руками, якобы я так танцую и веселюсь. Ибо отчего мне не быть весёлым и всем довольным, если у меня такая замечательная, любящая и заботливая мама?  Я вырываюсь, уже начинаю кричать! И у неё настроение меняется на противоположное. В раздражении отшвыривает меня от себя и громко шипит: «Не нравится, когда мама тебе только хорошее желает? Вечно он чем-то недоволен! Мама для него старается, старается! День и ночь из кожи лезет! Всё хочет только как лучше для него сделать! А он только нос воротит от мамы!..».

И эта сцена, с «трататушки-тратата», повторилась потом не раз, и не два. Ничего умнее мать не могла придумать, чтобы вывести меня из «задумчивости». Я понимал уже тогда, что поведение матери и бестактное, и безнравственное, и просто глупое, что нельзя так вести себя с ребёнком, вообще с человеком себя так вести нельзя. Её бездушность и бессердечность в подобных эпизодах поражали и возмущали меня уже тогда. 

Позднее она не раз мне любила говорить, в раздражении, когда я, всё-таки, пытался обратиться к её разуму: «Не строй из себя слишком умного!». Или: «Не умничай!». И подругам своим жаловалась: «Он у меня слишком ВУМНОГО из себя строит!». Впрочем, я уже с детства старался общаться с ней как можно меньше. Почти так же и с отцом… 

…

Я очень рано перестал звать её «мама». Я вообще перестал её как-то звать. Так же было и с отцом. Старался обходиться без обращений и вообще без лишних контактов, если не было крайней нужды. Я вообще возненавидел это слово. Когда кто-то из моих школьных товарищей говорил о своей матери «мама», то у меня это вызывало презрение, для меня этот парень был «маменькин сынок», ещё не вышедший из младшего детского возраста. 

Я стал так звать её только тогда, когда мне было уже 50 с лишним, когда она пережила два инсульта и стала беспомощной парализованной старухой, и уже плохо что-то соображающей. Точнее, я звал её «мамуля», «мамулечка»; но она уже теряла и остатки зрения, и разум, и всё чаще вообще плохо понимала, кто с ней говорит…

Казалось, что я простил ей всё. Но после её смерти, когда прошёл уже не один год, оказалось, что всё то плохое и мерзкое, что было у меня из-за неё в детстве, никуда не делось. И мне уже сильно за 70, но эти «травмы детства» по-прежнему живы, вспоминаются постоянно, и не могут не вызывать во мне чувства негодования, когда я понимаю, как попиралось во мне человеческое достоинство, и как искалечена была во мне на всю жизнь моя детская душа.

И после 2022 года - я только и острее, и глубже стал понимать корни того чудовищного, что произошло со всей страной. Корни фашизма социального и политического - в фашизме бытовом, «домашнем», в фашизме по отношению к более слабым и уязвимым членам собственной семьи, и особенно - к детям.

29.11.2025